Нам нужна помощь





Они мечтают о семье





Фотоальбом Это Их Детство





Статьи





Банк сказок





Юбилей







Антон Клюшев

Параллельный мир


Палестина, Земля Уц, ветхозаветные времена

1 Был человек в земле Уц, имя его Иов; и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен, и удалялся от зла.
2 И родились у него семь сыновей и три дочери.
3 Имения у него было: семь тысяч мелкого скота, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов и пятьсот ослиц и весьма много прислуги; и был человек этот знаменитее всех сынов Востока.
4 Сыновья его сходились, делая пиры каждый в своем доме в свой день, и посылали и приглашали трех сестер своих есть и пить с ними.
5 Когда круг пиршественных дней совершался, Иов посылал за ними и освящал их и, вставая рано утром, возносил всесожжения по числу всех их [и одного тельца за грех о душах их]. Ибо говорил Иов: может быть, сыновья мои согрешили и похулили Бога в сердце своем. Так делал Иов во все такие дни.
6 И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана.
7 И сказал Господь сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана Господу и сказал: я ходил по земле и обошел ее.
8 И сказал Господь сатане: обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла.
9 И отвечал сатана Господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов?
10 Не Ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле;
11 но простри руку Твою и коснись всего, что у него,- благословит ли он Тебя?
12 И сказал Господь сатане: вот, все, что у него, в руке твоей; только на него не простирай руки твоей. И отошел сатана от лица Господня.
13 И был день, когда сыновья его и дочери его ели и вино пили в доме первородного брата своего.
14 И вот, приходит вестник к Иову и говорит:
15 волы орали, и ослицы паслись подле них, как напали Савеяне и взяли их, а отроков поразили острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе.
16 Еще он говорил, как приходит другой и сказывает: огонь Божий упал с неба и опалил овец и отроков и пожрал их; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе.
17 Еще он говорил, как приходит другой и сказывает: Халдеи расположились тремя отрядами и бросились на верблюдов и взяли их, а отроков поразили острием меча; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе.
18 Еще этот говорил, приходит другой и сказывает: сыновья твои и дочери твои ели и вино пили в доме первородного брата своего;
19 и вот, большой ветер пришел от пустыни и охватил четыре угла дома, и дом упал на отроков, и они умерли; и спасся только я один, чтобы возвестить тебе.
20 Тогда Иов встал и разодрал верхнюю одежду свою, остриг голову свою и пал на землю и поклонился
21 и сказал: наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; [как угодно было Господу, так и сделалось;] да будет имя Господне благословенно!
22 Во всем этом не согрешил Иов и не произнес ничего неразумного о Боге.
(Иов, 1)

Год 1998-й от рождества Христова, декабрь, Украина, Донецк

Морозным декабрьским вечером я иду в сторону городского автовокзала. Там должно быть тепло, и есть надежда разжиться едой и куревом, а если повезет, удастся немного поспать. Не повезет — пойду в церковь или в милицию. У меня больше нет сил в одиночку бороться за жизнь.

А что церковь? Ну, накормят разок... Могут помочь вещами. Но ведь не приютят? Нет, церковь меня не спасет...

Милиция — вообще последнее дело. Там сразу — спецприёмник, санобработка и... в детский дом. Опять этот кошмар??? другой детдом не предложат: он здесь единственный на весь город — будь он неладен. Месяц назад сбежал оттуда. Думал навсегда. Неужели придётся вернуться? да ещё и по собственной воле! Бррр... Лучше не думать об этом. Может, удастся пристроиться на вокзале? Хорошо бы...


Чем ближе к заветной цели, тем злее бесится леденящий ветер, поднимая гигантский рой мелких снежинок, впивающихся в лицо. От ветра слезятся глаза, перехватывает дыхание. Холодный воздух легко проникает под мою несуразно большую куртку с чужого плеча. А что поделать? Молния застёгивается только до половины, и приходится сжимать в ладони ворот куртки, чтобы ветер не студил грудь.

В просторном, ярко освещенном и теплом зале ожидания, неподалёку от справочного бюро, стоит монашенка с ящиком для сбора пожертвований. Монотонным голосом она бубнит проходящим мимо одну и ту же фразу: «Люди добрые, подайте, Христа ради, на восстановление Храма Пресвятой Богородицы...» Мне хочется есть. Попросить у неё денег? Пусть поделится, «Христа ради». Видел, как она проводила меня взглядом, когда я с порога юркнул в буфет. Не могла же она не заметить, как через минуту я пулей вылетел оттуда не солоно хлебавши?

Толстая сварливая уборщица привокзального буфета вмиг прогнала меня от картонного ящика, в который сваливают объедки со столов:

– Ну-ка, убирайся отсюда, тварь проклятая! Шляешься тут — людям аппетит портишь. А ну, пшёл вон! да вы не заступайтесь за него, мужчина, он вчера вот так же крутился здесь между столов, а потом по карманам у пассажиров принялся шарить.

Вот сука! Послать ее куда подальше? А что это даст? Еще милицию вызовет... Что ж, буду оправдываться:

– Я зашел сюда первый раз в жизни, и вы меня не могли вчера видеть.

– Кому сказала, убирайся! У-у-у, паразит! Еще раз увижу — милицию вызову!

Она приближается с угрожающе поднятым веником, и я убегаю. Милиция мне ни к чему. Пока их нет, можно гулять по вокзалу и греться. На улице разыгралась нешуточная метель, и к тому же слегка подмораживает, а тут, как в раю. Только есть очень хочется...

Мой куцый шарфик, обмотанный не только вокруг шеи, но и даже выше, по самый нос, на морозе покрылся корочкой льда. Теперь лед растаял, и шарф сделался холодным и влажным. Нужно бы его посушить, но негде... В здании нет ни одной батареи: обогрев идет за счет тёплого воздуха, поступающего через решетки над входом. Значит, пусть сохнет на мне. Только бы не выгнали на улицу...

От скуки начинаю наблюдать за монашенкой. Высокая, тонкая, в длинном черном пальто и с лицом, закутанным в такой же черный платок, она продолжает монотонно бубнить, выпрашивая подаяние. Ящик висит у нее на груди, но она всё равно придерживает его руками. Сверху он прикрыт крышкой с прорезью для денег, запертой небольшим навесным замочком. На лицевой стороне ящика изображено распятие. Большая часть пассажиров равнодушно проходит мимо. Но иногда ей подают: в основном металлические деньги, изредка – бумажные. Металлические падают внутрь с характерным звоном, и при этом слышен звук, какой бывает при ударе металла о металл, — значит, дно ящика уже усыпано монетами. А ведь там есть еще и бумажные деньги! Это же сколько жратвы можно купить на эти пожертвования?

Глазея на монашенку, в очередной раз вспоминаю поднос с беляшами в буфете. Такие пышные толстячки с золотистой зажаренной корочкой, уложенные аккуратными, ровными рядами. И в несколько слоев! А этот запах!!! Я вошёл как раз в тот момент, когда поднос только-только устанавливали поверх буфетной стойки. Должно быть, беляши были с пылу с жару, потому что был виден едва заметный парок, поднимавшийся кверху. Горяченькие, жирненькие, начиненные сочным мясом с лучком — после такого лакомства руки долго будут пахнуть вкуснятиной. Можно будет понюхать ладошку и ещё раз мысленно пережить этот блаженный процесс от начала до конца. А ведь я даже и не приблизился к этому подносу. Облизнулся и полез в помойный ящик... Сука, уборщица... Мог схватить несколько штук прямо с подноса и убежать — хрен бы она меня догнала... И мужик бы этот не побежал. Оно ему надо? Мог заграбастать штуки три-четыре в одну руку и столько же — в другую. Вот бы наелся! Хотя нет... Они же горячие... Обжёгся бы да выронил...

– Тётенька-монашка, подайте мне, пожалуйста, Христа ради, сколько не жалко! («Пожалуйста-Христа-ради-сколько-не-жалко» – это мамина фраза, я ее помню).

Монашенка с удивлением смотрит на меня сверху вниз, вероятно, не в силах понять, а хорошо ли это: просить у просящего? В это время мимо проходит вереница пассажиров, спешащих к отходящему автобусу, и она спешит адресовать им свою дежурную фразу: «Люди добрые, подайте, кто сколько может на восстановление Храма Пресвятой Богородицы!»

Мне хочется беляша. За один беляш я готов сотворить всё что угодно. Поэтому будь что будет! Я пристраиваюсь рядом с монашенкой и протягиваю серую от грязи ладонь проходящим мимо людям:

– Подайте и мне, пожалуйста, Христа ради, сколько не жалко!

Несколько монеток со звоном падает в монашеский ящик — моя же ладонь остаётся пустой. Дождавшись, когда людской поток иссякнет, монашка выговаривает мне полушепотом и скороговоркой:

– Быстро уходи отсюда! Сейчас придет наш старший и сдаст тебя милиции. Он заплатил за это место, а ты нагло влез и пользуешься! Ты знаешь, сколько они берут за право на подаяние? Вот он, уже идет сюда, видишь батюшку с крестом? Погоди, я ему все расскажу, и он отведет тебя в отделение!

Я срываюсь с места и убегаю в кассовый зал. Тут тоже тепло. Небольшой ларёк в дальнем углу зала торгует сосисками и кофе. Замерев, я наблюдаю, как продавщица надрезает булочку сбоку, вкладывает туда только что извлеченную из кипящей воды сосиску и поливает ее горчицей из пластиковой баночки. Картонная коробка для объедков, стоящая рядом с ларьком заполнена стаканчиками из-под кофе и салфетками. Ничего интересного там нет. Буду ждать: мне спешить некуда. Усевшись на корточки чуть поодаль от единственного столика, я начинаю караулить удачу.
Спустя некоторое время, к ларьку подходят мужик, женщина и их сынок, упитанный хлопец моего возраста. Они заказывают каждому по сосиске в булочке, пацану — без горчицы. Мужик берет себе пиво, а его жена и сын — по стакану кофе с молоком. Представляю, как здорово запивать такой бутерброд кофе, который еще и с молоком... Пока они едят, я с неприязнью наблюдаю. Пацан какой-то странный... Почему он так медленно ест? Еще и выпендривается... Я пересаживаюсь поближе, чтобы слышать, о чем они говорят. Ага, понятно, ему не нравится кофе с молоком: он хотел газировки, а молоко он, видите ли, ненавидит с детства. А я вот не успел возненавидеть с детства молоко. Сосиски тоже не успел... И беляши!
Так, теперь он уже не хочет и сосиску. Мать интересуется, не доест ли ее папочка? Папочка сообщает, что лучше бы еще бутылку пива. Мамаша начинает ворчать по поводу пива. Пацан смотрит, куда бы выбросить остатки бутерброда? Всё... Моё терпение лопнуло! Я решительно подхожу к ним:

– Можно, я доем?

Они дружно замолкают и начинают сверлить меня взглядами. Наконец, папаша вопросительно смотрит на жену, та поспешно забирает у своего отпрыска объедок и кладет его на самый краешек стола, поближе ко мне. Туда же ставится наполовину недопитый стакан с кофе. После этого они молча и дружно двигают в сторону выхода.

Ну и ладно! Зато теперь у меня есть ужин! Я присаживаюсь на пол, прислонившись спиной к боковой стенке ларька, и приступаю к пиршеству. Теперь главное — не спешить... Надо же, кофе еще совсем горячий...

Как ни настраиваю себя растянуть удовольствие, оно заканчивается до обидного быстро. С сожалением выбрасываю бумажный стаканчик в стоящий рядом ящик, закрываю глаза и продолжаю сидеть, поджав колени к подбородку, — в такой позе можно немного подремать. Когда прогонят, пойду стрельну сигаретку у пассажиров.

Только я начинаю засыпать, меня будит женский голос:

– Эй! Проснись! Ты живой?

Я вскакиваю, как ошпаренный, и вижу стоящую рядом продавщицу ларька.

– На вот, угощайся. Только после этого дуй отсюда, чтобы рядом с точкой не ошивался, а то клиентов мне распугаешь. Развалился тут, как на пляже, а у людей аппетит портится. – И протягивает мне бутерброд с сосиской и стакан кофе.

– Спасибо... Я сейчас уйду... Вы не думайте, я вам не буду мешать...

Необходимо показать ей, что я послушный. Как знать, возможно, придётся провести тут несколько дней, тогда такое знакомство будет совсем не лишним. Глядишь, еще раз угостит...

Я забираю нежданно свалившееся на меня угощение и иду в сторону закутка между кассами и выходом на посадочную площадку.

Какая удача! Я с удовольствием откусываю первый, такой аппетитный кусок бутерброда, делаю глоток обжигающего, сладкого и очень ароматного кофе… И в этот момент, откуда ни возьмись, появляется девчонка моих лет, такая же чумазая и оборванная:

– Оставишь немного?

– Угу.

– А кофе?

– Оставлю.

Молча, но с сожалением, наблюдаю, как она приканчивает остатки моего честно заработанного ужина. Сам не знаю, почему я не послал ее куда подальше? Она допивает остатки кофе, а я интересуюсь:

– Ты кто?

– Светка.

– Откуда?

– С завода.

– С какого еще завода?

– Живем мы там.

– Кто мы?

– девчонки, пацаны... И ещё один парень со своей подружкой, он у нас старший...

Значит, интуиция меня не обманула, когда я поделился с ней ужином. А если прибиться к их компании? Я знаю такие поселения... Так живут свободные люди... Захотел — ушёл, не захотел — остался. Всё общее, всё по-честному... Лишь бы старший был человеком. Если командир нормальный, всё остальное можно вытерпеть, даже мне, волку-одиночке... Иногда и одиночки прибиваются к стае. Чтобы выжить...

– Светка, а ваш старшой человек или скотина?

Она кривится:

– Ты чего? Он справедливый... Если бьёт, то за дело...

– А места там много?

– Места много. Только еды нет и с дровами плохо.

– К вам можно?

– Пошли, спросим. Наверное, можно. Недавно пацан один пришел беглый, теперь живет с нами. У Юрки спросим.

– Это ваш старший?

– Ага.

– далеко это?

– Не очень. Так что, идешь?

– Пошли, посмотрим...

Нужно увидеть их стаю своими глазами. Не понравится — развернусь и уйду. А там, глядишь, и всё сложится. Ещё вся зима впереди...

От конечной остановки автобуса до завода примерно полчаса ходьбы. Полная луна тускло высвечивает очертания разбитой проходной, местами разрушенного забора и нагромождений какого-то хлама, заметенного снегом. У самого входа из темноты неожиданно возникает стая собак. Бешеный лай заставляет меня остановиться и обмереть от страха. Но девчонка подает голос и свора постепенно успокаивается. Мы идем дальше, теперь уже в сопровождении собачьего эскорта.

Корпуса и цеха зияют выбитыми окнами и распахнутыми настежь воротами. От проходной протоптана узкая тропинка, слегка припорошенная свежим снегом. Впереди идет Светка, я топаю за ней, сзади семенят собаки. Тропинка приводит нас к открытым воротам, через которые мы попадаем в огромный цех. В кромешной тьме Светка ориентируется вполне уверенно. Лавируя между нагромождениями промышленного оборудования, мы движемся в направлении еле заметного огонька в глубине строения.

Невысокая металлическая лестница ведёт на площадку, расположенную на уровне второго этажа. Я вижу силуэт двери, за которой слышны голоса. В окошке рядом с дверью мерцают отблески огня. Светка толкает дверь, и мы оказываемся внутри довольно большого помещения, когда-то служившего конторой при цехе. Внутри полыхает костер. Он сложен прямо под вытяжной воронкой вентиляции. Из-за отсутствия тяги в помещении сильно пахнет дымом. Если бы не смрад, можно было бы сказать, что тут вполне уютно и относительно тепло. Ничего страшного, к смраду можно привыкнуть. Какая-то тяга все-таки имеется, иначе они бы все уже давно тут задохнулись. Сизая пелена, просматривающаяся во всполохах огня, чревата разве что кашлем да слёзами. Вокруг костра – сгорбленные фигурки обитателей ночлежки.

Светка деловито докладывает:

– Юрчик, я еще одного привела, вместо Мишки. Можно?

Парень, сидящий спиной к двери, вместо ответа командует мне низким и хриплым голосом:

– Иди к огню, новенький, рассказывай...

Слегка растерявшись, я невпопад переспрашиваю:

– А, чё?

Юрчик мгновенно реагирует:

– Барабан через плечо! О себе рассказывай! Ты думал, вечернюю сказку для малышей?

Все начинают смеяться, а я усаживаюсь поближе к огню на стоящий поблизости деревянный ящик. Протянув руки к огню, я делаю «умное» замечание:

– У вас тяга хреновая — дым глаза ест.

Старший меня осаживает:

– Ты, шкет, к порядкам не приучен. Старших надо уважать. Вошёл — представься. Вопрос слышал? давай докладывай, кто таков, откуда и зачем... А про костёр и дым мы с тобой на моих именинах поговорим...

Сидящие у костра сдержанно хихикают. Юрка подмигивает:

– Смеются, знаешь, кто? Сильные да умные. А ты слабый и глупый... Так что, давай, шпарь свою историю...

Я начинаю свой незатейливый рассказ, а сам тем временем присматриваюсь к сидящим у огня. Напротив сидит Юра. На вид ему лет пятнадцать, смотрится солидно: здоровенные кулаки с разбитыми костяшками, татуировка, чумазое скуластое лицо, папироса в уголке рта, вязаная шапочка, надвинутая на глаза, телогрейка, ватные штаны с дырами на коленях, валенки. Левой рукой Юра прижимает к себе девчонку лет четырнадцати, одетую в огромную нейлоновую куртку, явно не её размера, спортивные, шерстяные штаны и кроссовки на босую ногу. Её голова несуразно обмотана шарфом, завязанным на затылке двойным узлом. Кроме Юры и его подружки, у костра еще пятеро: трое ребят десяти-двенадцати лет и две девчонки такого же, как и я, возраста. Плюс я и Светка — всего девять человек.

Юркина подруга небольшими кусочками режет ржаной хлеб и раздает его сидящим. Ребята насаживают хлеб на деревянные прутья и поджаривают его в пламени костра. Чайник с водой, наполовину зарытый в углях, потихоньку свистит, выпуская из носика струйку пара. В помещении довольно прохладно, несмотря на солидный костер. Но если вспомнить уличную метель, можно сказать, что здесь царит настоящий рай. Самое главное, тут сухо, почти не дует и нет снега.

Мне кажется, мой рассказ никто не слушает. Мои сверстники перешептываются о чем-то своем, изредка хихикают, совершенно не интересуясь истоками моего сиротства и хронологией моих прошлых скитаний. Юрка производит инвентаризацию принесенного Светкой добра: его подружка занимается нарезкой хлеба и следит за тем, чтобы всем досталось примерно одинаково.

Когда я заканчиваю, Юрка произносит:

– Ясно. Тут все такие — хватит сопли размазывать. Если хочешь у нас остаться, надо работать. Закон суровый: день кантовки — месяц жизни. Тут все работают, кроме меня и Томки. Томке нельзя: она «с икрой», к тому же болеет. А мне опасно в город выходить, меня менты ищут за гоп-стоп. На всякий случай запомни: ты меня никогда не видел и ничего не слышал обо мне. Вякнешь про меня лишнего — найду и убью. Есть такой закон: за стукачом топор гуляет... Летом мы с Томкой смоемся отсюда, но зиму надо перекантоваться. Куда ей сейчас?

– Я не трепло и работать буду, как все. Что надо делать? – уточняю я свои функции. Юрка поясняет:

– Завтра с другими пацанами пойдешь за дровами. У нас так: пацаны занимаются дровами, а девки носят из города жратву и курево.

Примерно так я и думал, наблюдая во время своего рассказа за тем, как Светланка выворачивает карманы и выкладывает из них окурки, баранки, недоеденные кем-то пирожки, нарезанные кусочки хлеба, сыра и копченой колбасы с жирками. Юркина подруга Тамара тут же определяет принесенную еду в продуктовый склад, расположенный под одним из ящиков, а окурки передает для пересчета и дележа Юрке.

Так начинается новая эпоха моей жизни, которую я уже никогда и ни при каких обстоятельствах забыть не смогу...

* * *

В январе, после Рождества, мороз резко усиливается. По мере усиления морозов становится все труднее и труднее поддерживать жизнедеятельность нашей «семьи». Сложности нарастают буквально во всем. Поганее всего становится с дровами: во-первых, их запасы в окрестности нашего жилища начинают иссякать; во-вторых, извлекать их из-под мощного слоя смерзшегося снега — для нас, измученных холодом, недоеданием и болезнями, уж очень тяжёлая задача; в-третьих, резко возрастает ежедневный расход дров. Да и поездки в город за пропитанием даются нашим девчонкам тоже непросто. Единственное, в чем мы не испытываем недостатка, — это солярка. Недалеко от нашего цеха каким-то чудом сохранилась емкость, в которой имеется некоторое количество этого ценного для нас горючего.

* * *

Как-то утром десятилетний Виталька, парнишка с длинными, как у девочки, волосами соломенного цвета, сообщает нам, что можно попробовать уйти на время морозов в церковь. Якобы прошлой весной он жил при церкви, работал там по хозяйству, убирал, стирал, ходил в магазины. Однако в какой-то момент его счастливая и размеренная жизнь дала трещину: у батюшки пропал кошелёк. Подозрение пало на Витальку, хотя он был совершенно ни при чем. Батюшка учинил ему допрос с пристрастием, настаивая на том, чтобы Виталик сознался и покаялся в грехе, а самое главное, чтобы он вернул деньги. Поскольку Витальке не в чем было сознаваться и неоткуда было возместить попу немыслимую сумму в сто гривен, допрос перерос в мордобой, таскание за волосы и «отлучение от церкви». В то время факт «отлучения от церкви» был расценен Виталиком двояко: плохо, что завершилась беззаботная и сытая жизнь, но хорошо, что в результате завершилась эта странная повинность периодически спать с батюшкой то у него на квартире, то прямо в служебных помещениях Храма.

Если перебраться в Храм, то, по словам Витальки, батюшка не сдаст Юрку милиции. Но для этого Витальке надлежит покаяться в несуществующем грехе и возобновить сожительство с батюшкой. Поразмыслив, Юрчик решает пойти на этот шаг, учитывая, что неотвратимо приближающийся срок Тамаркиных родов вызывает у него сильное беспокойство. А там как-никак рядом будут взрослые люди — глядишь, подскажут, а то и помогут. Дело остаётся за малым: договориться с попом.

Виталик уходит в город на переговоры вместе со Светланкой, потому что две другие девочки, Алёнка и Лерка, всю ночь страдали от сильного жара, кашля и болей в груди. Тамарка остается с больными девочками, а я и другие ребята отправляемся на поиски дров.


К концу дня наша добыча являет собой удручающее зрелище: две шпалы, десяток дощатых ящиков, несколько охапок хвороста и немного угля, найденного по углам в бывшей котельной завода. Поиск и переноска дров выматывают нас до крайней степени. К тому же мы голодны и нам очень хочется пить. Одной из основных причин жажды является то, что мы все время пьем талую воду.

Поздно вечером возвращаются наши переговорщики. В помещение вваливается тяжело дышащая, всколоченная Светланка и просит помочь подняться Виталику. Юрчик бросается вниз и через пару минут вносит на руках его обмякшее тело. Спустя некоторое время, отдышавшись и выпив горячей воды, Светка рассказывает, что случилось в городе. Из-за сильного мороза церковь оказалась закрытой, и они отправились к батюшке домой. Виталик позвонил — дверь открыли. Светка осталась ждать этажом ниже, на лестничной площадке. Ждать ей пришлось долго. В квартире батюшка и два его дружка отмечали какой-то церковный праздник. Они выслушали Виталькину просьбу, посочувствовали, пообещали помочь, но для начала предложили согреться. Взрослые до бесчувствия напоили его водкой, а потом изнасиловали. После этого плохо соображающего Витальку вывели вниз и передали Светке из рук в руки, промямлили что-то вроде того, что им нужно срочно уехать по делам, вручили ей полбутылки водки, велели греться этой водкой и ждать их возвращения. С тем они и отчалили. В итоге, Виталька допил с горя остатки водки и отключился. До самого вечера Светка просидела над бесчувственным Виталькой в подъезде, переругиваясь с жильцами дома. Когда стемнело, Виталик немного пришел в себя, и они отправились назад с пустыми руками.

Воцарившуюся по окончании рассказа тишину по праву старшего первым нарушает Юрка:

– Оторвать бы голову этому попу и дать в руки поиграться. Завтра я его прирежу... Где он живет, показать сможете?

– Я смогу, – с готовностью отвечает Светка.

Возражений по поводу вынесенного приговора не поступает, и мы начинаем устраиваться на ночлег. После наступивших морозов место для сна перемещается ближе к костру. На ночь мы сооружаем из ящиков некое подобие стены, чтобы образовался закуток между костром и этой стеной. Пол в закутке устилаем кусками картона, ветошью да ненужным тряпьем, найденным в мусорных баках. Так и спим, сбившись в кучу и накрывшись сверху куском толстой тепличной пленки.

Каждую ночь Юрчик самолично следит за поддержанием огня. В эту ночь, уложив нас спать, он говорит, что еще немного поработает. Ему нужно как следует наточить нож и обмозговать план убийства батюшки. Я засыпаю под равномерное «вжиканье» лезвия ножа о камень с мыслями о благородном и смелом Юркином решении.

Среди ночи просыпаюсь от какой-то суматохи. Продрав глаза, узнаю новость: умерла Лера. Юрка говорит, что «сгорела». Сильный жар вызвал судороги, а через несколько минут всё кончилось... Я смотрю на нее в слабых отблесках догорающего костра. С заострившимся носиком и в пуховом платочке она напоминает маленькую старушку. Пугают ввалившиеся щеки, всколоченные волосы, выбивающиеся из-под платка, и широко открытые остекленевшие глаза. Вот оно, оказывается, как люди «сгорают»...

Наблюдая за тем, как суетятся вокруг Леркиного тела Юрчик с Томкой, я вспоминаю тот злосчастный день, когда в вагоне пригородной электрички у меня на глазах умерла мама, безумно уставшая от борьбы с тяготами жизни, которую она ежедневно вела с помощью дешёвого вина...

Эта ночь запоминается мне во всех подробностях. Совсем близко к огню лежит больная Алёнка. Она бредит в ознобе, жалуясь кому-то на жестокого Юрку, оттащившего Лерку за ноги в самый дальний и холодный угол помещения. Тамарка растирает замерзшие Алёнкины руки и успокаивает её, повторяя раз за разом, что она, конечно же, не умрет, что у Лерки все было намного хуже, а у неё совсем не так уж плохо, а очень даже хорошо. Алёнка не верит ей и в ответ городит что-то о скорой встрече с подругой на небесах, в гостях у Боженьки...

Сна больше нет. Мне становится страшно. Впервые в жизни я боюсь умереть. Представляю, как меня тащат за ноги с глаз подальше, а кто-то из оставшихся сокрушается по этому поводу.

Грея у огня замёрзшие руки, словно завороженный я смотрю на пляшущие язычки пламени и вспоминаю, как умерла мама...


Год 1994-й год от рождества Христова, октябрь, Украина, Донецк


Боясь опоздать на отходящую электричку, мать тащит меня за руку в сторону последнего вагона. Оставшиеся метры до открытой двери она преодолевает тяжело дыша и не переставая клясть свою судьбу. Хоть бы помолчала... Зачем причитать, когда не хватает сил?
Как только мы оказываемся в тамбуре, двери с шумом закрываются. Электричка трогает с места и начинает быстро набирать скорость. В тамбуре, кроме нас, никого нет. Я присаживаюсь на холодный пол, зная, что в запасе есть немного времени: сейчас мать будет курить. Она курит в каждом вагоне перед началом обхода, а я в это время могу передохнуть. Основная работа в вагоне падает на меня: мать бубнит свое: «Люди добрые, пожалуйста, подайте, Христа ради, сколько не жалко...», а я протягиваю пассажирам шапку и пою песни. Когда трудовой день заканчивается и мать расслабляется бутылочкой дешёвого вина, она любит повторять, что я её кормилец, что без меня никто бы ей и гроша не подал... Наверное, так оно и есть.

Закурив вонючую и крепкую «Приму», она долго кашляет, издавая при этом ужасающие хрипы, плюётся и материт проклятую жизнь. Я не слушаю её ругательства, так как моё внимание сосредоточено на капельках дождя, стекающих по внутренней стороне двери сквозь какую-то щель. Сверху доносится голос матери:

– Сердце болит, сынок... Помру я, кому ты будешь нужен? Если что, иди сразу в церковь... Может, в Хор возьмут... У тебя голос чистый...

– Угу, – бубню я себе под нос, продолжая наблюдать, как увеличивается в размерах лужица воды, неотвратимо приближаясь к тому месту, где я сижу.

– Что такое? С утра передохнуть трудно... Ещё и бежать пришлось...

Наконец, она решительно тушит окурок и прячет его в карман. Я поднимаюсь, не дожидаясь её окрика. Если у нее действительно разболелось сердце, придётся беспрекословно подчиняться.

Она стала часто жаловаться на сердце после недавней драки с цыганом, который хотел забрать меня с собой. Цыган решил, что я ничейный. Мать пыталась ему что-то доказать, но ему были нужны не доказательства, а я. Закончилось дракой. Я пытался помогать матери в этой неравной схватке. Но что я мог противопоставить крепкому мужику в свои шесть лет? Если бы не появившиеся невесть откуда менты, он бы её убил. Но все закончилось относительно благополучно: цыгана забрали, а нас отпустили. Менты знали нас: как-никак мы примелькались за целый год вокзальной жизни. Да и что с нас взять? Безобидная пьющая нищенка и ребёнок... Мать долго отходила от этой драки. Спустя пару недель её раны зажили, но заболело сердце. Драка случилась на исходе лета, а к осени она уже регулярно жаловалась на боли в левой стороне груди.

Как же мне теперь не подчиняться ей беспрекословно, когда я видел эту драку своими глазами? С тех пор больше никто за меня не дрался...

Мы входим в полупустой вагон. Мать затягивает свое вступление:

– Люди добрые, пожалуйста, подайте, Христа ради, кому сколько не жалко... Мы беженцы с Приднестровья, мужа убили, дом сожгли... Если нетрудно, помогите, чем можно... Хлебушка ребёночку купить...

Большинство пассажиров сразу же отворачивается в сторону окон, остальные углубляются в чтение. Но у нас в запасе кое-что имеется: тонким и жалобным голоском я затягиваю давно осточертевшую мне песню:

«Где ты, юность моя? Где пора золотая?
Скучно, грустно, виски серебрит седина.
А в глазах огонек чуть блестит, догорая.
И в руках все по-прежнему рюмка вина».

Сидящий у прохода мужик, не глядя в нашу сторону, лезет в карман. Я останавливаюсь и протягиваю ему шапку-ушанку, продолжая выводить грустную мелодию:

«Разве горе зальешь, разве юность вернётся?
Не вернуть мне назад что потеряно мной.
да и та, что была, даже та отвернётся,
Не заметив меня под моей сединой».

Всё так же не отрывая взгляда от газеты, мужик бросает в шапку несколько мелких монет. Боковым зрением я вижу, что навстречу нам идет девочка лет пяти, держа в ладошке мятую гривну. Пока она приближается, я успеваю обратить внимание на огромные голубые банты и широко раскрытые глаза. В отличие от взрослых, дети никогда не отводят взгляд в сторону. В ее взгляде читаются жалость и испуг. Странное дело, я не могу смотреть в глаза своим сверстникам точно так же, как взрослые не решаются поймать мой взгляд. Я протягиваю ей шапку, а затем быстрым движением извлекаю оттуда только что брошенную смятую гривну: нельзя демонстрировать окружающим щедрые подаяния.

Какая-то старушка лезет в объёмистую сумку и извлекает из нее пару краснобоких яблок. Я передаю яблоки матери, а сам продолжаю пение:

«Может скажет она: "Вы ошиблись, простите..."
Улыбнувшись лукаво, пройдет стороной.
Но ошибся ли я? Вы получше взгляните -
То ошиблась судьба, подшутив надо мной.

Много горя и бед мне на долю досталось -
В диких дебрях, в горах, на земле, под землей.
И повсюду судьба надо мною смеялась,
Украшая виски роковой сединой».

В самом конце вагона сидит компания молодых парней, играющих в карты. Приближаясь к ним, я вижу, что они готовы сброситься нам на подаяние. Пока они выуживают из карманов мелкие монетки, я перехожу к завершающим куплетам:

«Так играй, мой баян, мою душу терзая,
Не вернуть уж того, что потеряно мной.
Я дрожащей рукой свой бокал поднимаю,
Пью за тех, чьи виски серебрят сединой».

Девочка с голубыми бантами сидит рядом со своей мамой как раз напротив этих парней. Она продолжает смотреть в мою сторону, сжимая своей ладошкой руку матери. Смешно сказать, но мы оба друг друга боимся: она боится отвести от меня взгляд, а я — заглянуть в её широко раскрытые удивлённые глаза.

Опорожнив содержимое шапки, я допеваю последний куплет:

«Где ты, юность моя? Где пора золотая?
Скучно, грустно, виски серебрит седина.
А в глазах огонек чуть блестит, догорая.
И в руках все по-прежнему рюмка вина».

Мы выходим в тамбур. По привычке я сажусь на пол и начинаю грызть протянутое матерью яблоко — за окнами по-прежнему моросит осенний дождь. Мать закуривает. Не обращая внимания на её жалобу: «Ох, и сердце болит у меня, Антоша... Наверное, на погоду...» – я сосредоточенно грызу яблоко. Мгновение спустя к моим ногам падает её недокуренная сигарета. Я поднимаю глаза и вижу, что она закатила глаза и начинает медленно оседать на заплёванный пол. Недоеденное яблоко летит в сторону — я вскакиваю и пытаюсь её подхватить, не дав упасть. Она хватает меня руками, словно ища спасения. Я вижу ее налитое кровью лицо, и мне становится страшно... Единственное, что мне удаётся, это не дать ей удариться о металлический пол тамбура. С неестественно вывернутыми ногами она усаживается у стены, не выпуская из цепких пальцев мою куртку. Наконец, её мёртвая хватка ослабевает, и она валится на бок. Лёжа пытается что-то мне сказать, но у неё ничего не получается.

Я трясу её за воротник пальто, но всё тщетно. В тот момент, когда становится очевидным, что она умерла, я всё равно не выпускаю ее воротник и умоляю не оставлять меня одного.

Когда у меня уже совсем не остаётся сил, я усаживаюсь рядом с ней спиной к противоположной стене тамбура. Кто-то из пассажиров просит меня подняться… Я слышу чьи-то призывы дёрнуть стоп-кран и вызвать милицию… Тогда на смену моему первоначальному ужасу приходит безграничная жалость к самому себе — я начинаю плакать навзрыд, закрыв глаза грязными ладонями...

Электричка останавливается на ближайшем полустанке. С высокого перрона в тамбур заходит наряд транспортной милиции. До меня доносится:

– Наверное, нажралась баба да про мальца забыла...

На них кто-то шикает, пытаясь пристыдить, а я сквозь слёзы пытаюсь им объяснить:

– У неё сердце всё время болело, и не пила она совсем...

Один из ментов отвечает:

– Рассказывай сказки... Кто ж эту бабу не знает? Поди год, как по вагонам промышляет, а потом тоску вином заливает... Нужно было меньше пить, тогда бы и сына сиротой не оставила...

Постепенно до меня доходит зловещий смысл произнесённого слова «сирота»...

Парни, игравшие в карты, помогают ментам вынести мать из вагона. Они укладывают ее на лавочку, и электричка трогается. Я снимаю куртку и накрываю ею лицо матери. Не хочу, чтобы посторонние видели её постаревшее и почерневшее лицо; не хочу, чтобы на неё лил дождь.

В уплывающем окне вижу лицо девочки с голубыми бантами: она тоже плачет... Впервые в жизни я задумываюсь о том, как жестоко обходится со мною судьба. Почему я сижу здесь, в ногах у мёртвой матери под холодным осенним дождём, а она уплывает вдаль рядом с живой и здоровой мамашей? Разве я чем-то провинился перед Богом?


Год 1998-й год от рождества Христова, октябрь, Украина, Донецк


От воспоминаний меня пробуждает приказ, который подаёт Юрка:

– Пацаны, ну-ка быстро за мной!

Мы безропотно идем за своим командиром вниз, в помещение цеха. По сравнению с нашей коморкой, в цеху царит воистину космический холод. В кромешной тьме наши шаги отдают гулким эхом, и мне кажется, что выдыхаемый нами пар тут же превращается в изморозь, оседающую кристалликами льда на наших одеждах. В дальнем углу цеха лежит целая гора промасленной вонючей ветоши. Юрчик дает команду перенести эту ветошь к нам в комнату.

– Зачем? – интересуется кто-то из нас.

Командир поясняет, что тело нужно сжечь. По-нормальному похоронить Лерку в такой мороз мы не сможем — это факт. Если тело вынести и закопать в снегу, его найдут собаки и растащат кости по окрестностям. Мало того, что это не по-людски, так еще и менты могут пожаловать. Попробуй, докажи потом, что это не мы ее убили. Нам лишние проблемы нужны? Нет, конечно. Кроме того, сгоревшая в костре Лерка отдаст оставшимся свое последнее тепло. Ей мы уже ничем не поможем, а она своим друзьям может помочь даже после смерти: с дровами-то хреново...
Мы соглашаемся и начинаем таскать ветошь наверх. Пока суд да дело, Тамарка и Светланка снимают с Лерки одежду и передают её Аленке, у которой не прекращается озноб. Леркино тело пеленается ветошью и через некоторое время начинает напоминать какой-то несуразный чёрный кокон, к тому же жутко воняющий машинным маслом. В завершении ритуала Юрка обливает этот кокон соляркой, и мы укладываем его прямо по центру угасающего костра.

Огонь вспыхивает с новой силой — становится довольно светло, а через некоторое время — заметно теплее. Юрчик говорит, что сгореть должно все дотла, в том числе и кости, что останется только пепел. Сумасшедшие языки пламени танцуют над Леркиными останками дикую языческую пляску смерти. Мне становится немного не по себе, но я стараюсь выглядеть спокойным. Самое неприятное во всей этой процедуре — запах палёного мяса, от которого никуда не деться. Девчонок начинает тошнить, а вслед за ними на лестничную площадку выбегают и ребята: Олежка, Виталик и Пашка. Ну, и я тоже...

Постепенно мы принюхиваемся к запаху палёного мяса, да и останки понемногу прогорают. Куском арматуры Юрка непрерывно ворошит огонь, делая его более компактным, а мы подкладываем в пламя смоченную в солярке ветошь, чтобы поддерживать жар. От холода жмёмся к огню, заставляя себя не думать о его зловещем происхождении.

Юрка говорит, что завтра днём нужно принести побольше солярки и ветоши. Дескать, если погаснет костёр, его и развести будет нечем. Мы смотрим в сторону пустой канистры и соглашаемся. При этом каждый из нас понимает, что Юрка имеет в виду предстоящие Алёнкины «похороны»... А я думаю о том, что, чем больше влить в костёр солярки, тем меньше будет вонять палёным мясом. К тому же теплее будет... Мне кажется, что и командир наш понял, каким образом можно подавить этот тошнотворный запах.

Костер горит довольно долго. А когда первый луч солнца пробивается к нам через покрытое сажей окно, в кострище остаются только тлеющие угольки да чёрный пепел.

Разумеется, поездка Юрки к попу отменяется. В город за продуктами отправляюсь я со Светланкой, а остальные занимаются дровами.

Следующей ночью мы сжигаем Алёнку... Господи, сколько же еще продержатся эти страшные морозы?

* * *


В ночь, когда полыхает второй костёр, я впервые в жизни начинаю размышлять об ошибках Создателя этого мира. В тот момент я готов произнести богохульство, но мне становится страшно. Вспоминается наказ матери о том, что даже в мыслях нельзя поминать дурное о Боге.

При всей своей далеко не праведной жизни она верила в Бога. Иногда водила меня в церковь. В основном это случалось по большим праздникам, когда можно было разжиться щедрым подаянием. После таких визитов я лакомился вкусной снедью, а она пила вино. Опьянев, мать вразумляла меня пересказами библейских историй и чтением совершенно непонятных молитв. Библейские истории мне нравились, я воспринимал их так же, как дети воспринимают сказки. Под молитвы я засыпал у нее на коленях, думая о могущественном и справедливом Боге, который рано или поздно обратит на нас своё внимание.

Наблюдая, как огонь пожирает Алёнкины останки, успокаиваю свои сомнения тем, что со мной пока ещё ничего худого не случилось. Я жив и здоров, несмотря на ужасающие холода и голод этой зимы. Значит, Бог меня хранит... А коль так, я обязан не хулить его, а прославлять.

Сидя у костра, я обращаюсь к нашему командиру:

– Юрка, нужно прочесть молитву, тогда Бог нас услышит и поможет.

Не переставая ворошить угли, он выплёвывает окурок в огонь и отвечает:

– А нам и так неплохо. Что нам смерть? Как говорится, до смертинки три пердинки. Богу — свечка, чёрту — кочерга...

И он тут же заливается недобрым хрипловатым смехом, с остервенением орудуя кочергой. Под смешки и презрительные Юркины комментарии я начинаю нашёптывать первую, пришедшую на ум молитву, из числа тех, что любила читать мама:

– Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною. Тебе, Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем. Вот я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя. Вот Ты возлюбил истину в сердце и внутрь меня явил мне мудрость. Окропи меня иссопом, и буду чист; омой меня, и буду белее снега. Дай мне услышать радость и веселие, и возрадуются кости, Тобою сокрушенные. Отврати лице Твое от грехов моих и изгладь все беззакония мои. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня. Не отвергни меня от лица Твоего и духа Твоего Святаго не отними от меня. Возврати мне радость спасения Твоего и духом владычественным утверди меня. Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся. Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою. Господи! Отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу — дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже. Облагодетельствуй по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима: тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, возношение и всесожжение; тогда возложат на алтарь Твой тельцов.

* * *


Нас остается семеро. Морозы усиливаются...

Во время дневных хождений за дровами у самого дальнего цеха Юрка обнаруживает десяток деревянных шпал. За пару дней нам удается перенести к себе всего четыре штуки. Начинает сказываться длительная борьба с морозами и голодом.

В один из дней в город за продуктами отправляются Олежка, Пашка и Светланка. Вечером они не возвращаются. Мы сидим у невзрачного костра, голодные и погружённые в свои черные мысли. Ситуация ясна. Мы все тут умрем, проявляя солидарность с Юркой. Ушедшие приняли верное решение: для них это способ выжить. В городе всегда можно найти тепло и еду. Коммуна — хорошо, но не для такой зимы.

Тамарка не бросит своего парня по понятной причине. Виталька не бросит Юрку в знак признательности за тот порыв убить батюшку-насильника, да и вообще Юрка всегда опекал Витальку, видя в нем самого слабого и беззащитного из всех нас. А мне терять нечего. Я готов уйти, но пока еще не решил, как бы это получше обставить.

На ужин мы пьем горячую воду и доедаем остатки хлеба. Я понимаю: пришло время уходить, иначе — смерть.

* * *


Ночью является Светланка. Ее шаги по лестнице слышит Юрчик, следящий за костром. Он будит нас, опасаясь незваных гостей, и выходит за дверь. Я слышу Светкин голос:

– Юр, не ругайся, они, наверное, уснули. Пьяные были. Они совсем недалеко, на проходной. Помогите, а то мальчишки замерзнут!

Мы оставляем Тамарку следить за костром и бросаемся в кромешную тьму морозной ночи. Под ногами скрипит снег, на небе мерцают звезды. Силуэты заводских цехов нависают над нами мрачными и зловещими исполинами.

Задыхаясь на бегу, Светка рассказывает подробности. Какой-то человек возле железнодорожного вокзала подал им достаточно крупную денежную купюру. Ребята решили сделать нам сюрприз и купили бутылку водки. На сдачу взяли хлеба, колбасы, пачку чая и немного конфет — целое сокровище! Автобус, идущий в направлении завода, не пришел. Ждали долго, перемерзли на остановке, а когда убедились, что ждать бесполезно, отправились пешком. Идти пришлось навстречу ветру, в результате чего замерзли еще сильнее. Олежка сказал, что необходимо глотнуть водки: она согреет. Иначе они не дойдут. Так и поступили. Ребята глотнули прилично, Светка слегка пригубила, закашлялась и от дальнейших попыток «согреться» отказалась. Потом они еще пару раз приложились к бутылке. По словам Светки, последние метры до проходной она тащила их по очереди: протащит одного метров десять, оставит лежать и идет за другим. Бесчувственных ребят она занесла в полуразрушенное помещение заводской проходной. Оно хоть и завалено наполовину снегом, зато там нет ветра и можно защититься от собак, прикрыв дверь. В итоге они выпили чуть больше, чем полбутылки, — этого ребятам оказалось достаточно, чтобы впасть в бесчувственное состояние.

От нашего цеха до проходной минут десять быстрой ходьбы. Наконец, мы на месте. Они не подают признаков жизни. Юрка командует:

– В поле — ветер, в жопе — дым. Понесли, у себя разберемся!

Обратный путь у нас занимает не меньше часа. Когда мы с Виталькой затаскиваем Пашку наверх, я нахожусь в состоянии крайнего измождения. Виталька выглядит не лучше. Пока мы приходим в себя, Тамарка и Светка начинают заниматься замерзшими. Я плохо соображаю, что они делают, потому что сам нахожусь в полуобморочном состоянии. Выпив горячей воды, я валюсь у огня и впадаю в оцепенение.

С трудом до меня доходит страшное известие: оба замерзших мертвы.

Юрка начинает раздевать их, пока тела еще не окоченели. Мы с Виталькой ему помогаем. В карманах одежды ребят находим замерзшие булочки-пампушки, колбасу и конфеты. По словам Светланки, все целое. Они не тронули продукты: хотели принести их нам и поделить на месте по справедливости. Тронули только водку как средство для согревания: не хотели заболеть и стать нам обузой. И тем более не хотели умирать...
Боже мой! Они не собирались убегать... Как же мне стыдно за те крамольные мысли... Как мне стыдно, что я задумал бежать на следующий день в город! Слезы начинают душить меня, и я реву громко, совершенно не стесняясь своих чувств. Тамарка успокаивает меня, Юрка молчит, вероятно, считая, что я горюю по умершим друзьям. А у меня так и не находится мужества признаться, что это всего лишь слезы стыда...

Пока я лежу у огня и наблюдаю за приготовлением очередных коконов, в голове звучит одна из молитв, которую частенько возносила мать:

«Спаси, Господи, и помилуй старцы и юныя, нищая и сироты, и вдовицы, и сущая в болезни и в печалех, бедах же и скорбех, обстояниих и пленениих, темницах же и заточениих, изряднее же в гонениих. Тебе ради и веры православной, от язык безбожных, от отступник и от еретиков, сущая рабы Твоя, и помяни я, посети, укрепи, утеши, и вскоре силою твоею ослабу, свободу и избаву им подаждь».

* * *


Начинается очередная кремация, которая на сей раз совмещается с поминками. Юрка предлагает выпить за них, потому что они были настоящими друзьями и умерли ради нас; и ещё за то, чтобы у нас были еда и тепло. Выпив, я твердо решаю, что никуда не уйду. Суждено умереть — умру здесь. Какая в конце концов разница: здесь или там, сегодня или завтра? Пусть будет, как будет, на всё воля Божья.

Я прошу у Юрки разрешение прочесть вслух поминальную молитву, и он не возражает. Пока я вполголоса читаю ее, он сосредоточенно курит, неотрывно глядя в погребальный огонь. Кажется, он ничего не слышит, думая о чем-то своем. Остальные жмутся к Тамарке, которая тихонько всхлипывает в такт моим словам:

– Помяни, Господи, души усопших рабов твоих, Леры, Алёны, Павла и Олега. Прости их вся согрешения вольная и невольная, даруя им царствие и причастие вечных Твоих благих и Твоея бесконечныя и блаженныя жизни наслаждение. Подаждь, Господи, оставление грехов всем прежде отшедшим в вере и надежди воскресения, братиям и сёстрам нашим, и сотвори им вечную память.

* * *


Через несколько дней в город отправляются Виталька и Светка. Возвращается один Виталька, от которого мы узнаём, что Светка сбежала. Попросила у нас прощения и ушла в какую-то компанию на вокзал. Спустя некоторое время, за продуктами еду я. Виталька сильно простужен, Тамарка говорит, что у него очень сильный жар. Нужно лекарство от температуры. Кроме меня, ехать некому. Юрчик интересуется, провожая меня:

– Ты вернёшься?

– Вернусь. Обещаю.

– Смотри, щегол, убежишь, Бог накажет...

Возвращаюсь засветло, купив на выпрошенные деньги упаковку аспирина и маленькую баночку цветочного меда. Мед посоветовала купить аптекарша. Я очень надеюсь, что он поможет. Заветная баночка лежит у меня за пазухой, чтобы не замерзла. Я страшно спешу, потому что опасаюсь самого худшего: как ни крути, Виталька самый младший из нас, самый беззащитный и самый добрый.

Когда я влетаю наверх, его уже раздели. Умер полчаса назад. С круглыми от ужаса глазами я смотрю на его высохшее голое тело. До сих пор у меня перед глазами маячит его нательный медный крестик на длинной веревке, съехавший куда-то в сторону. Я поправляю крестик, роняя слезы ему на грудь, на этот крест и на самого Иисуса Христа, взирающего на происходящее с печалью и состраданием.


На следующий день морозы отступают. Звенит капель, подтаявший снежок понемногу начинает чавкать под ногами, и в нашей комнате становится значительно теплее. С отступлением морозов жизнь упрощается, а вместе с тем улучшается настроение и самочувствие. Проходит ещё немного времени, и в воздухе начинает пахнуть весной.

Как-то раз, стоя у лестницы, Юрка обращается ко мне:

– А ты, артист-куплетист, жилистый. Всех мальков пережил. Когда только пришел, думал, ты слабак, клиент номер один на тот свет. Потом всё ждал, когда ты сбежишь. А оказался нормальным пацом, уважаю. Ты не уходи. Наверное, Томка скоро рожать будет — мне одному не справиться.

– Я-то чем помогу? Что я, врач? Ей в город надо...

– Сдурел, артист? Что она там без меня делать будет? А потом с ребенком морока начнется. Его же сдавать надо будет, оформлять. А там менты возникнут, вопросы ненужные. Нам это ни к чему.

Закурив, я спрашиваю:

– А тут что, не будет мороки с ребенком? Вы хоть знаете, как дети рождаются?

Юрка сплёвывает через дырку в зубе и начинает смеяться:

– Ну, уморил, куплетист... Все рождаются одинаково: через дырку.

Объяснил, называется... Это любой дурак знает, а что при этом делать, не каждому известно...

Некоторое время мы молча курим. Наконец, Юрка тихо, чтобы не услышала Тамарка, произносит:

– А морока нам ни к чему... Утопим, как котенка, и дело с концом. Или сожжём, солярка ещё имеется...

Я в ужасе отодвигаюсь в сторону:

– Сожжём?! Живого?!

Юрка ухмыляется и как всегда отвечает очередной идиотской прибауткой:

– Бздишь — товар коптишь, Антоха.

– Признайся, что шутишь?

– Здесь не цирк, Антон, тут не обманывают...

У меня на лбу выступают капельки пота.

– А кто тебе дал такое право — убивать невинного? Юр, это же ваш ребёнок!

– Тише ты, Томка услышит... Не нужно её расстраивать раньше времени. Какое там «право»? В нашей житухе, как в Польше: прав тот, у кого хер больше...

Гнусавым голосом он затягивает одну из своих любимых песен:


«Я - ребёнок, не родившийся на свет,
Я - безродная душа по кличке Нет.

Я - колючий холодок в душе врача,
Узелок, людьми разрубленный сплеча.

Пусть же будет вам легко, отец и мать,
Жить, как все, и ничего не понимать.

Всё равно я вас люблю сильнее всех,
даже если вы забыли этот грех».


Лежащая у костра Тамарка, услышав Юркино пение, окликает его. Допев, он решительно разворачивается и уходит к ней. До меня доносится его излюбленная команда:

– Ну, что, мать? Война войною, а секс по распорядку... Эй, ты куда, Антон? Сиди тут, ты у нас теперь как член семьи, мы тебя не стесняемся, правда, Томчик?

* * *


Я просыпаюсь среди ночи от Томкиных стонов, которые постепенно переходят в крики. Над ней стоит совершенно растерянный Юрка, не понимающий, что делать. Видя, что я проснулся, он просит:

– Антон, сделай костер пожарче и зажги керосинку... И вскипяти полный чайник воды...

Я бросаюсь исполнять этот приказ, а в висках молоточками стучат слова Юрки о том, что ребенка сожгут. Неужели они это сделают? Если так, то я что, соучастник убийства? Надо уходить от них, теперь на этот счёт у меня нет сомнений. А может, попытаться спасти ребёнка? Но как?
Стараясь отвлечься, я хватаю наш старенький топорик с лопнувшим топорищем и начинаю колоть лежащие в углу шпалы. Раньше эту работу всегда делал Юрка, потому что ни у кого из нас не хватало сил отколоть от шпалы щепу для костра. От страха перед тем, что скоро последует, и от злости на весь белый свет я молочу топором с таким остервенением, что уже довольно скоро образуется приличная охапка дров. Заправив костер, бросаюсь с чайником за снегом. Мы всегда набираем снег недалеко от выхода из цеха, под забором, где он более-менее чист. Как обычно, набиваю полный чайник и еще прихватываю с собой солидный снежный ком для дозаправки. Вернувшись, сталкиваюсь в дверях с Юркой. Он закуривает, и я вижу, как дрожит сигарета у него в руках.

– Я не могу, Антон...

Из-за дверей слышится детский плач... Извиняющимся тоном он продолжает:

– Тамарка не разрешила. Я все сделал, как она просила. Жалко её стало... Он выжил, слышишь, плачет? Мальчик...

– Юрок, отдай его мне. Всё равно он вам не нужен, а я его выращу, и будет у меня братан...

* * *


На следующий день, рано утром, я ухожу от них, унося с собой живой, копошащийся свёрток. Решаю идти в церковь. Там подскажут, что делать...

На конечной остановке автобуса я захожу в продуктовый магазин. Толстая продавщица настороженно косится в сторону вороха грязных тряпок, которыми укутан малыш. Ребёнок перестал плакать ещё ночью, теперь он просто сипит. Я кладу свёрток на подоконник и подхожу к прилавку.

– Помогите, пожалуйста, Христа ради, мне малого нечем покормить.

– Щенка, что ли? А ну, убирайся отсюда, живо!

– Это не щенок, это мой братик. Он вчера родился... Ему обязательно нужно поесть, вы что, не понимаете? У нас мамка померла...

Не могу же я сказать ей, что мамка его бросила? К тому же так звучит жалостливей. Услышав о смерти матери, продавщица протягивает мне небольшую бутылочку топлёного молока:

– На, бери и уматывай отсюда подальше. Мне ещё не хватало лишних проблем...

– Спасибо вам...

* * *


Автобус по расписанию не приходит, а следующий будет нескоро — у меня есть время покормить ребенка. Я усаживаюсь на скамейку и открываю малышу личико. Он смотрит на меня, не мигая, большими, карими глазами. Похож на Тамарку...

– Что, братан, хавать хочешь? Сейчас покормлю... Потом в церковь поедем...

Как же мне кормить его без соски? Из горлышка нельзя: может захлебнуться... К тому же оно холодное — простудится... Я растерянно перевожу взгляд с бутылочки на малыша, который продолжает изучать меня своим доверчивым, немигающим взором. Наконец, до меня доходит, что нужно сделать. Я срываю зубами металлическую пробку с бутылки и окунаю внутрь палец. Палец тёплый и согреет молоко до температуры человеческого тела. Пусть малыш думает, что это сосок груди. Я протягиваю ему палец, густо облепленный молочной пенкой:

– Давай, хавай! Смотри, как вкусно... Сам бы ел...

Малыш кривится и не предпринимает никаких попыток его облизать.

– Эй, ты что? Тебе есть нужно...

В ответ он кривится и начинает хрипеть.

– Чего хрипишь? Есть нужно!

С огромными мучениями я заставляю его слизать с пальца пенку и проглотить несколько капель молока. Но почему он смотрит на меня такими глазами? И почему не принимает еду? Хорошо, что рядом никого нет... То-то бы удивились...

Заткнув горлышко бутылки куском тряпки, опускаю молоко во внутренний карман куртки. Малыш постепенно успокаивается и закрывает глаза. Осторожно кладу его на скамейку и усаживаюсь рядом. Может, и мне выпить немного молока? Мы скоро приедем в церковь: там оно уже не потребуется и батюшка что-нибудь придумает.

Я достаю бутылочку и начинаю пить. Какое же это удовольствие! Не понимаю братана: такая халява, а он нос воротит... Оставить или допить? Лучше допить. В церкви будет много молока, а мне тоже чем-то питаться нужно. Делаю большой глоток, и на донышке бутылки остаётся не больше, чем только что съел малыш. Ну и пусть будет хоть какой-то запас. Если он проснется и захочет поесть, будет чем успокоить... Теперь можно покурить, а потом подремать на пару с братишкой...

Просыпаюсь в тот момент, когда рядом с остановкой тормозит долгожданный автобус. В салоне пусто. Кондукторша брезгливо смотрит в мою сторону, но ничего не говорит. Я усаживаюсь на заднее сиденье, осторожно прижимая свёрток к груди. Автобус трогается. Хорошо, что малыш не орёт. Пусть кондукторша думает, что это щенок. Кстати, а чего он молчит?


* * *


До меня не сразу доходит, что ребёнок умер. Должно быть, это случилось, когда я спал. Дотрагиваюсь до его щеки: уже совсем холодная. Он даже не успел закрыть глазки. Мне кажется, малыш продолжает смотреть на меня, только теперь не с любопытством, а с укором. Пытаюсь закрыть его глаза, но у меня ничего не получается. Становится страшно. Чтобы не встречаться с ним взглядом, закрываю ему лицо тряпкой и испуганно смотрю в сторону кондукторши. Она дремлет на своем высоком кресле, кивая головой в такт покачиваниям автобуса на дорожных ухабах.

На ближайшей остановке я выхожу. Здесь окраина города. Одна к другой лепятся глинобитные хаты, между которыми петляет просёлочная дорога с разбитыми колеями, заполненными талой водой. Дорога выводит к городской свалке. В хмуром небе, печально каркая, кружит воронье. Навстречу мне бредёт старик с багрово-синим опухшим лицом, развевающейся на ветру седой бородой и перекошенным ртом. Мы останавливаемся друг напротив друга. Старик опирается на сучковатую клюку и вопросительно смотрит на меня.

– Деда, у меня братик умер. Помогите похоронить, чтобы собаки и вороны не добрались...

Старик вытирает тыльной стороной руки слезящиеся глаза, прокашливается и отвечает:

– Михеич я. Зовут меня так... Тутошние мы, со свалки... Помер, говоришь? Это ничего, радоваться надо. Его Бог к себе забрал, а значит, оградил от печалей. Чем дольше живешь, чем больше печали... Опыт увеличивает скорбь... Ну что, сынок, пойдем, похороним твоего братика, как полагается... Есть тут у нас своё кладбище, только без крестов: нельзя нам показывать могилы, говорят, против закона хоронить здесь умерших...

* * *


Вырыв неглубокую могилку, Михеич интересуется:

– Как звали-то новопреставленного?

Я пожимаю плечами:

– Не успели назвать...

– А мамка что ж твоя?

– Померла мамка... Я думал спасти братишку, но не довёз до города. Автобус поздно пришёл... Слышь, Михеич, я бы назвал его Санька...

– Господи, грехи наши тяжкие. Ну, пусть будет Санька...

Михеич начинает бубнить чудную и неизвестную мне молитву, покачивая из стороны в сторону своим посохом:

– Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, и бесславну, не имущу вида новопреставленога раба Божия Александра. О чудесе, что еже о нас сие бысть таинство, како предахомся тлению, како сопрягохомся смерти?

Пока он читает молитву, я размышляю над этой странной фразой — «опыт увеличивает скорбь»... А ведь он прав. Тогда что же получается? Выходит, главные мои скорби впереди? Похоже, что так... Значит, Саньке повезло...

А Михеич продолжает своё чтение:

– Приидите прежде конца вси, братие, персть нашу видяще, и естества нашего немощное, и худость нашу и конец узрим, и органы сосуда плотнаго, и яко прах человек, снедь червием и тление. Яко сухия кости наша всяко не имущее дыхания. Во гробы вникнем: где слава? где доброта зрака? где благоглаголивый язык? где брови? или где око? Вся прах и сень; темже пощади, Спасе, всех нас... Христос воскресе, разрешив узы Адама первозданного и адову разрушив крепость. Дерзайте, вси мертвии: умертвися смерть, пленен бысть и ад с нею и Христос воцарися, распныйся и воскресый. Той нам дарова нетление плоти, Той воздвизает нас, дарует воскресение нам, и славы оныя с веселием вся сподобляет, в вере непреклонней веровавшия тепле в Него.

Закончив, Михеич приступает к погребению. Я закуриваю. Он косится в мою сторону, надеясь на угощение.

– Хочешь подымить? держи, у меня еще есть...

Протягиваю ему раскуренную «Приму», а себе достаю новую. Хорошо, что Юрка снабдил меня табаком, — есть чем отблагодарить доброго человека. Михеич сдержано принимает сигарету, делает первую затяжку, щуря глаза от удовольствия:

– Благодарствую... Ну что, сынок, пойдем ко мне? Помянем твоего братика?

– Пошли...



Палестина, Земля Уц, ветхозаветные времена

1 И отвечал Господь Иову из бури и сказал:
2 препояшь, как муж, чресла твои: Я буду спрашивать тебя, а ты объясняй Мне.
3 Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя?
4 Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли возгреметь голосом, как Он?
5 Укрась же себя величием и славою, облекись в блеск и великолепие;
6 излей ярость гнева твоего, посмотри на все гордое и смири его;
7 взгляни на всех высокомерных и унизь их, и сокруши нечестивых на местах их;
8 зарой всех их в землю и лица их покрой тьмою.
9 Тогда и Я признаю, что десница твоя может спасать тебя.
10 Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол;
11 вот, его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его;
12 поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены;
13 ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья;
14 это - верх путей Божиих; только Сотворивший его может приблизить к нему меч Свой;
15 горы приносят ему пищу, и там все звери полевые играют;
16 он ложится под тенистыми деревьями, под кровом тростника и в болотах;
17 тенистые дерева покрывают его своею тенью; ивы при ручьях окружают его;
18 вот, он пьет из реки и не торопится; остается спокоен, хотя бы Иордан устремился ко рту его.
19 Возьмет ли кто его в глазах его и проколет ли ему нос багром?
20 Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?
21 вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?
22 будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?
23 сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?
24 станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?
25 будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?
26 можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?
27 Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь.

1 Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?
2 Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем?
3 Кто предварил Меня, чтобы Мне воздавать ему? под всем небом все Мое.
4 Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их.
5 Кто может открыть верх одежды его, кто подойдет к двойным челюстям его?
6 Кто может отворить двери лица его? круг зубов его - ужас;
7 крепкие щиты его - великолепие; они скреплены как бы твердою печатью;
8 один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними;
9 один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются.
10 От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари;
11 из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры;
12 из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла.
13 дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя.
14 На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас.
15 Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут.
16 Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов.
17 Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса.
18 Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копье, ни дротик, ни латы.
19 Железо он считает за солому, медь - за гнилое дерево.
20 дочь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву.
21 Булава считается у него за соломину; свисту дротика он смеется.
22 Под ним острые камни, и он на острых камнях лежит в грязи.
23 Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь;
24 оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою.
25 Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным;
26 на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости.

(Иов, 40-41)






Личностно-ориентированное образование





| Новости | О нас | Наши дети | Обучение | Нам нужна помощь | Наше творчество | Детские дома Москвы | Наши друзья | Наша гостевая книга |
| Как нас найти | Они мечтают о семье | Фотоальбом "Это Их Детство" | Статьи | Банк сказок | Юбилей |


Rambler's Top100 CIROTA.RU


© Copyright 2004-2016 Андрей Хлынин. Все права защищены.
Публикация отдельных материалов разрешена только при наличии активной ссылки на наш сайт.